Ван Гог. Часть 1. "Сумасшедший"

"Врачи говорят нам, что не только Моисей, Магомет, Христос, Лютер, Бэньян, но и Франс Хальс, Рембрандт, Делакруа, а заодно старые добрые женщины, ограниченные, как наша мать, были сумасшедшими.
И тут встает серьезный вопрос, который следовало бы задать врачам: а кто же из людей тогда нормален?
Быть может, вышибалы публичных домов - они ведь всегда правы? Вполне вероятно. Что же тогда нам избрать? К счастью, выбора нет." (Винсент Ван Гог, письма к брату Тео)

Каждая личность, вошедшая в массовое сознание, в конечном счете обязательно сводится к формулировке или нескольким штампам, ключевым словам. Это необходимо для четкой ассоциации, для запоминания, в конце-концов - для классификации. Пушкин – это бакенбарды и дуэль, Толстой – граф за плугом и борода, Эйнштейн – растрепанная седая грива и «эмце-квадрат». Ван Гог – это «сумасшедший художник, отрезавший себе ухо».

Сумасшедший. Казалось бы, в случае Ван Гога все вполне однозначно – не вызывающие сомнений припадки с безумными поступками, психиатрическая лечебница, самоубийство… Да и его собственное осознание болезни. Вот, что он пишет брату:

"Я отчетливо сознаю, что болезнь давно уже подтачивала меня и что окружающие, замечая у меня симптомы душевного расстройства, испытывали вполне естественные и понятные опасения, хотя сам-то я ошибочно считал себя вполне нормальным."

или

"Я должен трезво смотреть на вещи. Безусловно, есть целая куча сумасшедших художников: сама жизнь делает их, мягко выражаясь, несколько ненормальными. Хорошо, конечно, если мне удастся снова уйти в работу, но тронутым я останусь уже навсегда."

Кстати, о письмах… Разве эти строки написаны сумасшедшим? Человек четко осознает свое состояние, добровольно ложится в больницу… Тут нужно задуматься, что же понимать под этим словом. Не хотелось бы останавливаться на медицинских обстоятельствах болезни Ван Гога – это не представляется самым важным, хотя, косвенным показателем исключительности данного случая является тот факт, что к единому мнению не пришли до сих пор, и кроме наиболее распространенной версии об эпилепсии (этот диагноз ему поставили и при жизни) существует множество гипотез – в том числе такие экзотические, как последствия солнечного удара и злоупотребление абсентом.

Вообще, у человека не отягощенного знаниями о разнообразии и диагностике болезней мозга, при слове «сумасшедший» возникают вполне определенные ассоциации. Само слово «сумасшедший» , т.е. «сошедший с ума» несет в себе некоторую необратимость и окончательность. Сошел с ума – значит упал с нормальной тропы, оказался вне того понятия, что вкладывается в слова «психически нормальный человек», а зачастую – и просто «человек». Сумасшедший отталкивает от себя не всегда только непредсказуемостью поступков, но и самим осознанием окружающих, что он уже качественно отличается от остальных – это уже не вполне человек, - может быть животное, может быть овощ, а возможно - инопланетянин. А если и человек – человек сломанный, не такой, каким был раньше, с «поломанным» мозгом и потерей индивидуальности, во-всяком случае, «старой». Тот человек, который был до сумасшествия и тот, которым он стал после – разные люди, тот – уже умер, оставив после себя лишь какие-то внешние проявления в новом и непонятном существе. Все это – стереотипы, обыкновенно присущие обществу, которое боится сумасшедшего и отталкивает его. И что особенно важно – люди редко пытаются разобраться в конкретном случае. «Да вот беда: сойди с ума, /И страшен будешь как чума, /Как раз тебя запрут, /Посадят на цепь дурака /И сквозь решётку как зверка/ Дразнить тебя придут.» Если дело касается душевнобольных художников, писателей и других творческих людей – кроме отторжения при жизни, им выпадает и посмертная судьба в виде суждения многих (но далеко не всех) в стиле «сумасшедший – что возьмешь». Т.е. по умолчанию предполагается, что безумный художник (писатель, поэт) - создает свои произведения в невменяемом состоянии, либо, как минимум – сводит свой талант к стенограмме своих видений. В таком аспекте, картина душевнобольного художника либо становится иллюстрацией к истории болезни мозга, либо даже низводится на уровень рисунков, сделанных обезьяной, которой в руки дали кисть: что-то рисует, но плохо соображает что и зачем. Вроде самописца, фиксирующего колебания разума и проявления больной фантазии.

Когда я брался за «Письма к брату Тео», честно говоря, я ожидал так или иначе увидеть там несомненные признаки безумия, скорее всего в пушкинском варианте «Я пел бы в пламенном бреду, /Я забывался бы в чаду /Нестройных, чудных грез.». Было ощущение, что Ван Гог в самом прямом смысле «видит по-другому», что его прекрасная космическая «Звездная ночь» - часть тех галлюцинаций и видений, которые владеют мозгом художника и водят его кистью.

Стоит ли говорить, что поразило меня то, что практически ничего из воображаемого в письмах я не нашел, - а ведь это самый откровенный и подробный документ жизни Винсента – он ничего не скрывал от брата и писал ему с завидной регулярностью и частотой. Эти письма оставили у меня впечатление, что их писал совершенно вменяемый, адекватный, нормальный в умственном отношении человек, на редкость четко формулирующий свои мысли. И это касается даже тех писем, которые написаны в психбольницы. Никаких бредовых идей, никаких галлюцинаций (разве что скупые упоминания о приступах постфактум), никаких странностей, которые можно было бы определить, как проявления сумасшествия. Второе, что бросилось в глаза – письма за десять лет до кризиса и начала болезни – и предсмертные письма – явно написаны одной и той же личностью – никаких качественных изменений не прослеживается. Более того – это пишет человек, не противопоставляющий себя обществу (если не брать, конечно, глубокую оригинальность его личности, вне того, что можно причислить к болезни), а способный посмотреть на себя и свои действия со стороны и вполне трезво и объективно оценить все происходящее.

"Этим я хочу сказать, что не строю иллюзий на свой счет. Чувствую я себя хорошо и готов исполнять все предписания врача, но... Когда добряк Рулен забрал меня из больницы, мне казалось, что со мною ничего не случилось, и лишь позже я осознал, что был болен. Что поделаешь!"

или

"Однако полагать, что я вполне здоров, все-таки не следует. Местные жители, страдающие тем же недугом, рассказали мне всю правду: больной может дожить до старости, но у него всегда будут минуты затмения. Поэтому не уверяй меня, что я вовсе не болен или больше не заболею."

С другой стороны, глупо было бы отрицать болезнь Винсента и говорить о том, что о помрачениях рассудка говорить не приходится – разве можно назвать вменяемым человека, способного отрезать себе ухо или глотать краски – как он сделал во время другого припадка в лечебнице?

Впрочем, опять же, можно сказать совершенно объективно - постоянно невменяемым он не был никогда, - болезнь ярко проявилась только в последние два года жизни и протекала вспышками, между которыми он оставался все тем же прежним Ван Гогом – прежней личностью – размышляющей, читающей, сомневающейся, работающей, упорно стремящейся все к той же цели. Письма говорят об этом лучше всего остального.

«По-моему, г-н Пейрон прав, утверждая, что я не сумасшедший в обычном смысле слова, так как в промежутках между приступами мыслю абсолютно нормально и даже логичнее, чем раньше. Но приступы у меня ужасные: я полностью теряю представление о реальности. Все это, естественно, побуждает меня работать не покладая рук».

«Что до меня, то должен признаться, я не выбрал бы сумасшествие, если бы мог выбирать, но, уж раз такая штука приключилась, от нее легко не отделаешься. Тем не менее я могу найти утешение в том, что еще способен немного заниматься живописью... Мысленно жму твою руку, но не знаю, сумею ли часто писать тебе, поскольку не каждый день мой ум бывает настолько ясен, чтобы я мог писать совершенно логично».

«Меня несколько утешает то обстоятельство, что теперь я начинаю считать безумие такой же болезнью, как любая другая, и воспринимаю его как таковую, тогда как во время приступов все, что я воображал, казалось мне реальностью. Честное слово, не хочу ни думать, ни говорить об этом».

Тут приходит в голову аналогия с человеком, принявшим ЛСД или другой сильный наркотик – у него могут быть галлюцинации, он может плохо осознавать реальное положение вещей и даже совершать поступки, трактующиеся окружающими, как однозначно ненормальные. Но потом – действие наркотика проходит и если человек возвращается к прежней жизни таким же, как и был – кому придет в голову сказать, что он сумасшедший? Распада личности не произошло, это снова тот же человек, разве что перенесший определенный психический опыт. Болезнь Ван Гога, как мне думается, можно представить приблизительно в таком же ключе – может быть не объясняющим все, но многое.

И опять – отрывки из писем:

Наконец, меня знают в местной лечебнице, и, если на меня опять накатит, все обойдется без лишнего шума, так как персоналу уже известно, что надо со мной делать. Обращаться же к другим врачам у меня нет ни охоты, ни нужды.
Единственное мое желание - продолжать зарабатывать своими руками то, что я трачу...
После того, что случилось со мной, я больше не смею понуждать других художников ехать сюда: они рискуют потерять разум, как потерял его я.

Какой смелостью и пониманием ситуации надо обладать, чтобы писать о себе: «персоналу уже известно, что надо со мной делать».

Как все мы, к несчастью, знаем из опыта – самые запойные алкоголики обычно отрицают свою зависимость. Человек, который признает ее (уже первый шаг) и – самое важное – прикладывает все усилия, чтобы вылечиться – вменяем и не опускается на дно. Он может умереть, может сорваться, но до тех пор, пока он действительно борется – он остается полноценным человеком, а не просто губкой для впитывания спиртов. Возможно аналогия здесь неуместна, но осознание психической болезни и борьба с ней – пожалуй, все что может сделать человек в такой ситуации, если разум еще подчиняется ему хотя бы частично. Ван Гог изо всех сил сопротивлялся, боролся с болезнью, верил в возможность излечения.

"Мы с нашим добрым Гогеном в глубине души сознаем это. Если же мы немного помешаны - пусть: мы ведь вместе с тем достаточно художники, для того чтобы суметь рассеять языком нашей кисти все тревоги насчет состояния нашего рассудка.
Кроме того, скоро у всех людей без исключения будет нервное расстройство, кошмары, пляска св. Витта или что-нибудь в том же роде.
Но разве не существует противоядие, не существуют Делакруа, Берлиоз и Вагнер?
Не скажу, что мы, художники, душевно здоровы, в особенности не скажу этого о себе - я-то пропитан безумием до мозга костей; но я говорю и утверждаю, что мы располагаем такими противоядиями и такими лекарствами, которые, если мы проявим хоть немного доброй воли, окажутся гораздо сильнее недуга."

И вот тут-то я понял, чем именно отличается автопортрет Ван Гога с трубкой и отрезанным ухом от людей на картинах, скажем, Павла Филонова*. В глазах Ван Гога на автопортрете есть и безумие, но в этом взгляде остается и безусловно человеческое страдание, в них еще есть разум. И на самом деле, этот портрет можно рассматривать и как нечеловечески тяжелую внутреннюю борьбу с болезнью, которая, как за стенами, происходит за почти равнодушным лицом. Этот человек на грани, он балансирует, но находится еще по эту сторону. Человеку за гранью было бы уже все равно. И гениально фиксируя это состояние на автопортрете, художник самым для себя естественным и непосредственным образом – при помощи кисти, красок и холста, показывает все то же – абсолютное осознание той беды, которая с ним произошла. Может быть показывает главным образом себе самому. Это - предел откровенности.

И кризис был преодолен – по отзывам окружающих художник выглядит абсолютно здоровым, с воодушевлением непрерывно работает, создает свои лучшие полотна. Но опять начинаются припадки…

"Работа шла успешно, последнее свое полотно «Цветущая ветка» - ты его увидишь - я сделал, пожалуй, лучше и тщательнее, чем все предыдущие: оно написано спокойным, более уверенным, чем обычно, мазком.
И на другое же утро я стал конченым человеком, превратился в скотину. Это трудно понять, но, увы, это так. <…> Ведь такие истории часто случаются с художниками, верно?"

Это и правда очень страшно – Ван Гог совершенно безжалостно описывает тот шаг от творческого подъема – наверное, высшего человеческого проявления, до совершенно животного состояния, в которое повергает болезнь.

Он снова и снова пытается выкарабкаться, бешено работает и начинает верить в то, что новых припадков не будет, но, увы, этого недостаточно для победы над болезнью.

Не так много людей, у которых были действительно веские причины для самоубийства. Ван Гог – один из них. Он видит, что припадки учащаются, выхода из болезни нет – врачи бессильны, а одного желания - мало. В любой момент он может «превратиться в скотину» - и уже не выйти из этого состояния. Мало того, что это было бы, возможно, равносильно смерти – по крайней мере смерти как личности, - в этом случае он навсегда останется бессмысленной обузой на плечах брата, который и так сделал для него слишком много.

"Что ж, я заплатил жизнью за свою работу, и она стоила мне половины моего рассудка, это так. Но ты-то, насколько мне известно, не принадлежишь к числу торговцев людьми и умеешь стать на сторону правого, так как поступаешь действительно по-человечески. Но что поделаешь?!" (из последнего, неотправленного письма к Тео, найденного при Винсенте).

Гоген пишет об этом так:

«Последнее письмо, которое я получил от него, помечено Овером - на - Уазе. Он говорил мне, что надеялся настолько вылечиться, чтобы отправиться ко мне в Бретань, однако теперь он вынужден был признать невозможность выздоровления.

"Дорогой мэтр (единственный раз, когда он произнес это слово), было бы более достойно, после того как я узнал вас и причинил вам столько неприятностей, умереть в здравом состоянии разума, чем в состоянии его деградации".

И вот он выстрелил себе в живот и несколько часов спустя, лежа в постели и куря свою трубку, умер, сохраняя всю ясность ума. Умер, любя свое искусство и не чувствуя ненависти к другим людям».

245.30 КБ